Желание творить — смысл жизни

А. В. Григорьев  гостях у А. Е. Архипова

Шло время. Отодвигалась на задний план острота событий, вызванных «Письмами» Бенуа, рассеивалась горечь обиды. Архипов, как и раньше, работал над этюдами. Появлялись все новые пейзажи среднерусской полосы. Он искал способы наиболее живой, правдивой передачи изменчивых состояний природы.

Он многого добился при воспроизведении контрастов освещения, игры солнечных лучей, плотности облаков, водной зыби. Виртуозно владел свободной, широкой, излюбленной им теперь манерой письма. Но иногда, просматривая сделанное, Абрам Ефимович замечал, что, увлекшись самой живописной техникой, он не уделил нужного внимания рисунку, что из-за порой неоправданной широты мазка форма вдруг выходила рыхлая, расплывчатая.

Он смотрел пристрастно, критически и чувствовал, что в работах много однообразия, что они становятся какие-то скучноватые, а главное, несмотря на сильную технику (а может, как раз от излишнего увлечения ею?) многие пейзажи не вызывают ответного чувства, из них словно ушла душа. Если же нет в картине души, значит — она мертвая? Так не об этом ли писал Бенуа? Вроде и слова у него были те же самые: о мертвых, скучных, давно знакомых работах.

Неужели этот надменный, но несомненно умный, зоркий эстет Бенуа был недалек от истины? Архипову не хотелось признавать это, но как истинный художник он не мог не почувствовать определенной справедливости в суждениях петербуржца теперь, когда время смягчило первую боль. И он уничтожал разонравившиеся работы хладнокровно, безжалостно, сознавая вполне, что сделает лучшие.

Когда в 1912 году, путешествуя с Ланговым по Италии, в Венеции, в одном из музеев, Архипов неожиданно столкнулся лицом к лицу с Бенуа, то заговорил с ним спокойно и достойно. Он знал себе цену, верил в свой талант.
— Я полюбовался Архиповым, который в разговоре держался необыкновенно тактично, — рассказывал потом врач, знавший о прежних переживаниях художника и радовавшийся, что тот сумел переступить через болезненное свое самолюбие.

Позади остались Рим, Помпеи, Париж с его великолепным Лувром, так поразившим художника. Архипов с дорожным саквояжем поднимался на свой седьмой этаж. Как все-таки приятно вернуться домой после долгого странствия! Он подошел к своей двери и не узнал ее. На него мудрыми глазами смотрел могучий красавец лось, вышедший из-за деревьев. А под этой чудом возникшей на двери картиной стояла подпись: «Не езди за границу». Сразу стало тепло, радостно на душе.

Друзья ждали его, скучали без привычных бесед в его скромной мастерской за чаем из пузатого тульского самовара. И вот милый Степанов оставил на двери ему свою «визитную карточку» — чудного лося. Архипов немедленно вырезал дверную филенку с картиной, вставил ее в рамку и повесил у себя в столовой, рядом с уже имевшимися работами друзей. Они все постоянно делали друг другу эти дорогие сердцу подарки.

У Абрама Ефимовича висели «Арестант» Иванова, этюд к «Сиверко» Остроухова, эскиз молодого Головина «Беседа Христа с Никодимом», работы Рябушкина, Виноградова и много других вещей. Картины всегда напоминали ему о друзьях, согревали в тяжелые минуты. Это была единственная ценность в непритязательной обстановке его дома.

Ничего не скопил он за те полвека, что уже прожил. Ничего ему не было нужно, кроме возможности творить, кроме привычной жизни летом в деревне или провинциальных среднерусских городках, где все было знакомо и мило сердцу, кроме общения с природой и дружеского кружка художников. Вот без этого он жить не мог.

Поделись с друзьями ссылкой, чтобы почитать статью



Другие арт работы художников в галерее:





Ваш отзыв