Сюита северных пейзажей окончена

На Севере

Вернувшись с Севера, Архипов вновь окунулся в преподавание. Оно требовало много сил и внимания к ученикам. Хорошо зная, как бедствуют многие, Абрам Ефимович всегда старался помочь. В который раз уже садился он за письма в Московское Общество любителей художеств. Текст, как правило, был примерно один: «Очень прошу не отказать, если возможно, в просьбе г. Сергееву (или Шарикову, или Платонову). Г-н Сергеев (или, соответственно, другие фамилии) талантливый ученик натурного класса и очень нуждающийся материально...» Через несколько дней справлялся в канцелярии, есть ли ответ, и радовался, видя резолюцию: «Комиссия постановила выдавать по 15 рублей в месяц».

Вспомнились собственная трудная юность и холодная комнатушка, которую снимали с Андреем Рябушкиным. Мысли унесли к Андрею Петровичу. Замечательную картину тот написал — «Чаепитие». Немногим художникам удалось с такой силой показать трагедию русской деревни: расслоение крестьянства, утерю крепких крестьянских устоев, на смену которым идет нечто новое, жестокое, безжалостное, порожденное властью капитала. Все это передано через такой, казалось бы, обыденный сюжет — чаепитие. Картина Андрея Петровича произвела на всех большое впечатление. Архипову хотелось поскорее увидеться с другом, обнять его. А пока, не откладывая, принялся за письмо. Первым делом поздравил Рябушкина с успехом. Дальше написал: «Дружище Андрей, участники выставок «36» и «Мир искусства» образовали «Союз русских художников». Устав общества послан на утверждение.

Первая выставка начинается в Москве в декабре 1903 года. На выставку приезжай непременно и привози побольше хороших вещей». Очень хотелось видеть товарища, и не мог Архипов предположить, что через полгода придется ему ехать на похороны милого, страстного, талантливого Андрея Петровича, которого так любил Перов и так любил он, Архипов.

Умер Рябушкин 27 апреля 1904 года. Хоронили его в селе Добром. Абрам Ефимович провожал в последний путь первого из лучших своих друзей. Рябушкин был близок Архипову и как человек, и как художник, самобытный, талантливый, все творчество которого пронизано народным духом. Тяжело было на сердце. Думалось о быстротечности жизни, о том, как много хочется еще сделать и нужно успеть, ведь неизвестно, сколько отпущено ему. У Андрея тоже намечались большие планы, а теперь вот его опускали в могилу, и тяжелые комья земли глухо падали на гроб.

Похоронив друга, Архипов вновь уехал на Север. Он ездил туда теперь каждое лето, все первое десятилетие XX века. Этот «северный» период его творчества был и радостным и трудным. Радостным — от общения с чудной природой, еще не тронутой цивилизацией, с людьми, суровыми и прямодушными; трудным — по¬тому что ни одна картина не появлялась на свет, не-смотря на многолетнюю работу над множеством этюдов. Он возвращался из поездки, принимался за очередной большой холст и чувствовал, что теряется «душа Севера», «фальшиво выходит, когда начинаешь писать северный пейзаж, сидя в глуши Костромской губернии». Все было другое. «Я не мог писать так, как я хотел писать», — вспоминал он потом. Писать же на месте было невозможно.

Трудно таскать, бродя пешком по северной глухомани, подрамник, холст, массу прочих художественных принадлежностей. Главное же — жители тех мест были темны, суеверны, во многих деревнях встречали опасливо, неприветливо. Во время русско-японской войны приняли его за шпиона, снимающего «планты», и чуть не убили. Словом, ни во время своих путешествий, ни по возвращении не мог написать картину.
Он хорошо знал себе цену. Понимал, что пейзажи его неплохи по живописи, но все же нельзя выходить на выставки только с этими небольшими этюдами. Он выставился на первой выставке «Союза», потом две пропустил, экспонировал свои этюды на четвертой, снова пропустил год.

А картин все не было. Он уничтожал одно за другим начатые полотна. И чем спокойнее были при этом его движения, тем грустнее становился взгляд у Веры Матвеевны. Сердцем чувствовала: не ладится у Абрама Ефимовича. А он, поймав на себе ее жалеющий взгляд, уже не пытался бодрячески улыбнуться, не говорил, как прежде:

— Ничего, Вера, все образуется.
Он просто молча уходил. Это был какой-то застой, долгий, тяжелый.
Впрочем, не у него одного плохо шли творческие дела в те годы. Время было сложное. Сначала всех потрясли бурные революционные события 1905-го, потом наступила реакция. Художники пытались каждый по-своему отразить в творчестве происходившее. Иванов вот взялся непосредственно за злободневные сюжеты. «Митинг 17 октября», «Стачку», «Расстрел» написал.

Участвовал в похоронах Баумана 20 октября 1905 года (процессия двигалась как раз по Мясницкой). И Серов участвовал, и даже Коровин. Серов создал превосходный эскиз «Похороны Баумана». А Архипов, тоже глубоко потрясенный происходившими событиями, напротив, замкнулся еще больше, ушел в себя, бродил в одиночестве по Северу, пытался как бы «изнутри» найти выход, а получалось плохо.

В 1907 году в статье, посвященной выставке «Союза русских художников», Луначарский писал: «Безыдейность полонила большинство как западных, так и наших отечественных художников... и выставка «Союза русских художников» ...является в значительной своей части новым доказательством того же печального явления».

Архипов внимательно прочитал статью. Ему понравилось, что Луначарский обратил внимание как раз на ту вещь, которая более других привлекла на выставке и Архипова. «Новая «баба» — Малявина, — писал критик,— очень хороша... Она... стоит перед зрителем в пламени своего развевающегося искрометного сарафана, как саламандра среди пожара... Баба — колдунья».
Точные слова нашел Луначарский. И правда, красная малявинская баба околдовывала, горела, заражая буйством страстей, отражая тревогу и надежду их времени. Несомненно, его земляк, рязанец Малявин сумел своими «бабами» выразить себя и свое мироощущение, нашел себя в этой эпохе, хоть и не брался за злободневные темы. А его, архиповские, этюды совсем не прозвучали. Луначарский вообще не упомянул о нем, не заметил.

Другие же критики писали об упадке художника Архипова, о кризисе его творчества. Он, конечно, негодовал на подобные отзывы и все же не мог не признать в чем-то их справедливость. Когда в 1909 году Остроухое предложил ему участвовать в международной выставке искусств в Мюнхене, ответил: «Очень благодарю Вас за приглашение на Мюнхенскую выставку. К сожалению, участвовать в этой выставке я не могу. Находящиеся на выставке «Союза» этюды считаю настолько слабыми, что посылать их в Мюнхен не стоит». Правда, Остроухое уговорил. Отобрал Абрам Ефимович для мюнхенской выставки старый этюд «На воде». На Север же решил больше не ездить. Сюита северных пейзажей была окончена.

Поделись с друзьями ссылкой, чтобы почитать статью



Другие арт работы художников в галерее:





Ваш отзыв