Потеря Хруслова

akter

Страшно подумать, Архипов начал разменивать уже шестой десяток лет. Многого достиг, многое познал, его считают маститым. А ведь последняя картина, принесшая шумный успех, была написана в конце 90-х годов — «Прачки».

И вот больше десятилетия он не выступал ни с чем серьезным, таким, чтоб о нем снова заговорили, чтоб доказать — есть еще порох в пороховницах. Хмурый, ветреный февральский день не способствовал хорошему настроению. Мысли его текли по грустному руслу.

Он задумчиво шел через двор к Училищу, когда столкнулся со Степановым.
- Уже знаешь? Вот горе-то, — рассеянно сказал Степанов.
— Что знаю? — настороженно спросил Архипов.
— Хруслов Егор Моисеевич покончил с собой.

Архипов замер. Когда он в последний раз видел Хруслова? Да ведь недавно, всего недели две назад, когда
сумасшедший порезал в Третьяковской галерее картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван». Егор Моисеевич, являвшийся хранителем галереи, не находил себе места, был в отчаянии. Илья Семенович Остроухов, член совета галереи, тоже очень переживал, никак не мог успокоиться, что не уследили.

А Хруслов винил себя, хотя не в чем было. И все они за него боялись. Да к тому же у него, кажется, туберкулез открылся. Егор Моисеевич был в страшно подавленном состоянии. Архипов тогда все пытался его ободрить, пробудить прежнюю увлеченность, а потом дела затянули. Нужно было бы отбросить, да теперь уж поздно об этом думать... Поздно!
— Знаешь, под поезд бросился, — сказал Степанов,— письмо оставил Илье Семеновичу.
Помолчав, добавил:
— А тебя, Абраша, он очень любил.
Не следовало этого говорить. Разом перехватило дыханье. С трудом выдавил:
— Знаю. И я его любил. Очень.

Пошел, не оглядываясь, с трудом дождался конца занятий и прямиком к Остроухову. Сидя в его богато обставленном, красивом особняке в Трубниковском переулке, читал сквозь затуманившиеся стекла пенсне последние слова друга. Слова были адресованы не ему, но каким грузом ложились они на сердце...

«Мною овладела такая смертная тоска, на душе у меня так тяжело, что я не нахожу сил бороться с стремлением отыскать какое-то бы ни было успокоение... Больной, одинокий, никуда не годный и никому не нужный, устраняюсь и не хочу никому мешать». Как же могло так случиться? Так крепко дружили они когда-то. А потом... У каждого появились свои дела, свои заботы, свои неприятности, радости и обиды. Они еще делили их, но все реже.

И вот теперь Хруслов, почувствовав себя совсем одиноким (но ведь не так же было!), решил уйти из жизни.
Предельно честный, преданный галерее, русскому искусству, он оставил Остроухову подробный список всех дел, скрупулезный денежный отчет, ключи. Просил устроить в богадельню жившую у него старушку, завещал свои работы и подарки друзей, в том числе и архиповские этюды, провинциальным музеям.

Полностью подвел свой жизненный итог и в конце письма еще раз извинился за причиненное им беспокойство: «Хотелось бы надеяться, что за принесенные неприятности Вы простите мне — в память дорогого дела незабвенного Павла Михайловича, коему служил я по мере сил и способностей, и великодушно забудете вину глубоко несчастного неудачника перед Вами. Еще раз прошу всех, кому причинил обиды и неприятности, простить мне. Е. Хруслов».

«Это ты прости нас всех», — подумал Архипов. Конечно же, бедный Егор Моисеевич чувствовал себя неудачником — несостоявшийся художник. Как уговаривал его Архипов в те далекие годы бросить организационные дела, заняться творчеством — не уговорил. Не было у Егора Хруслова веры в свои способности, в свои силы. А без веры нельзя жить.

Как ни тягостно иногда Архипову, он знал, что никогда не поступил бы так. Он всегда верил в жизнь, в друзей, в себя. Даже в это трудное, неудачное для него десятилетие верил, что еще заявит о себе.

Поделись с друзьями ссылкой, чтобы почитать статью



Другие арт работы художников в галерее:





Ваш отзыв